Об Иосифе Бродском (Эссе)

Бродский. «До» и «после» ссылки.

В 1964 году Иосифа Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве и приговорили к пяти годам ссылки. Много лет спустя поэт будет вспоминать время, проведенное в Архангельской области (в деревне Норенской), как «один из лучших периодов в жизни». Именно там он перепробовал множество интересных профессий (бондарь, кровельщик, пастух) и, я думаю, именно там обрел свой литературный голос. Если сравнить несколько текстов Бродского «до» и «после» ссылки, мы увидим, что как раз в этот период 1964-1965 в его стихах появилась меланхолическая интонация и образная цепкость.

В Норинской он написал множество стихотворений, два из них начинаются одинаково «В деревне…». Вот они:

В деревне, затерявшейся в лесах,

Таращусь на просветы в небесах –

Когда же загорятся Ваши окна

В небесных (Москворецких корпусах)?

А южный ветр, что облака несет

С холодных нетемнеющих высот,

Того гляди, далекой Вашей музы

Аукающий голос донесет.

И здесь, в лесу, на явном рубеже

Минувшего с грядущим, на меже

Меж Голосом и Эхом – все же внятно

Я отзовусь – как некогда уже,

Не слыша очевидных голосов,

Откликнулся я все ж на чей-то зов.

И вот теперь туда бреду безмолвно

Среди людей, средь рек, среди лесов.

Май 1964

***

В деревне Бог живет не по углам,

Как думают насмешники, а всюду.

Он освящает кровлю и посуду

И честно двери делит пополам.

В деревне он – в избытке. В чугуне

Он варит по субботам чечевицу,

Приплясывает сонно на огне,

Подмигивает мне, как очевидцу.

Он изгороди ставит. Выдает

Девицу за лесничего. И, в шутку,

Устраивает вечный недолет

Объездчику, стреляющему в утку.

Возможность же все это наблюдать,

К осеннему прислушиваясь свисту,

Единственная, в общем, благодать,

Доступная в деревне атеисту.

6 июня 1965

Эти стихотворения написаны с интервалом в год с небольшим. Если прочитать их одно за другим, то сначала даже не верится, что у них один автор, – настолько разные эмоции они вызывают.

Первый текст – это неплохой образчик метафизической поэзии XIX века. Лирический герой здесь как бы «витает в облаках», размышляя о природе вещей, о потустороннем. Автор пытается передать важную для себя мысль, но использует стандартные, даже банальные образы («просветы в небесах», «южный ветр, что облака несет», «Вашей музы // аукающий голос»), в результате стихотворение выглядит эпигонским – из него, как занозы, торчат интонации Тютчева и В.С. Соловьева.

«В деревне, затерявшейся в лесах…» – это текст, написанный горожанином, впервые в жизни попавшим в лес; это слепая поэзия; читая стихотворение, мы не чувствуем запаха леса и не видим деревьев – лес здесь выступает лишь в качестве некой смутной аллегории.

Второе стихотворение, напротив, спокойное и созерцательное, очевидно вышло из-под пера жителя деревни. Здесь много бытовых мелочей и тонких наблюдений (чечевица в чугуне, изгороди, кровля), и Бог здесь – это не идея, а живой персонаж: он приплясывает, подмигивает и шутит. И живет он «не по углам» (то есть – в иконах), «а всюду». Интонация автора умышленно приглушена: поэт размышляет о Боге спокойно и даже с юмором, словно подготавливая читателя к признанию в последней строчке.

Уже при сравнении двух вариантов «Деревень» становится ясно, какой длинный литературный путь проделал Бродский, находясь в ссылке: путь от восторженного романтика к внимательному скептику. Именно детальность («нагромождение деталей») со временем станет отличительной чертой его текстов. Это порой болезненное стремление к точности, приводящее к многословности, на мой взгляд, роднит Бродского с Прустом. Прусту требовалось тридцать страниц, чтобы описать момент наступления сна; точно так же и Бродскому мало одного слова (или одной строки), чтобы описать, например, поляну. В его стихотворении «Эколога 5-я» поименно упоминается около тридцати (может и больше – если честно, мне просто лень посчитать) видов растений – любой другой поэт ограничился бы ромашками и колокольчиками, но Бродский не может остановиться: он вспоминает и репейник и курослеп и осоку и щавель и люцерну и многие-многие другие.

«Человек есть то, на что он смотрит», – любил говорить поэт.

И этой короткой фразой, пожалуй, можно описать метаморфозу, произошедшую с ним в период 1964-1965 гг: он перестал «таращиться на просветы в небесах», и вместо этого обратил взор на земные, окружающие предметы – стулья, ключи, кубики льда в стакане, – и заставил их говорить.