«Звучит, как имя гоголевского
персонажа», – подумал я, когда впервые услышал Сигизмунде Кржижановском.
Да и жизнь его, честно говоря, была
под стать имени – Гоголь, помноженный на Кафку. Интеллектуал и фантазер,
«широко известный в узких кругах», опубликовавший при жизни лишь горсть
рассказов, оставивший после себя целый ворох крылатых фраз и афоризмов, но так
и не дождавшийся настоящей славы.
Казалось бы, обычная история –
сколько талантливых писателей задушила цензура советской системы, сколько их
затерялось под стопками рукописей лояльных к власти аппаратчиков? Но случай
Кржижановского не укладывается даже в эту модель – его тексты сложно назвать
«опасными». Цензура не пускала его в литературу по другой причине – он был
«слишком необычен». Литературные чиновники не знали, как трактовать, к какому
течению причислять его рассказы и повести. Ведь у цензуры простая политика – не
важно, плох ты или хорош, главное, чтобы ты был объясним. В этом и заключалась
проблема Кржижановского – его не могли объяснить.
Взять хоть самый известный его
рассказ «Квадратурин». В руках у героя оказывается тюбик с мазью, обладающей
волшебными свойствами: если помазать этой мазью углы комнаты, то наутро комната
станет в два раза больше. Казалось бы – сказка, комедия. Но под пером Кржижановского
эта история превращается в драму (когда он пытается скрыть результаты своих
«экспериментов»), а потом и вовсе перерождается в фантасмагорию и даже притчу
(когда комната расширяется до размеров вселенной, и он не может найти выход).
Сегодня мы читаем этот рассказ, как
образец безграничной фантазии и литературного мастерства, но не сложно
представить, какие эмоции при прочтении испытывал цензор: «незаконное улучшение жилищных условий? Да вы что издеваетесь? Зачем вы
вообще это написали? Что за отсебятина?»
Кржижановский никогда не пытался
заигрывать с властью, не прибегал к эзопову языку – он просто писал так, как
считал нужным, не оглядываясь на «норму». Терпел поражения, собирал отказы, но
продолжал писать – по-своему, не прогибаясь. В этом смысле он, наверно, самый
настоящий homo-literaticus.
***
Да, его язык очень сложен – местами
даже переусложнен. Его сюжеты парадоксальны – настоящая «Мюнхгаунзенщина» – и
чаще всего вращаются вокруг одной единственной коллизии. Он был скорее мастером
короткой формы, на большие вещи ему попросту не хватало дыхания. «Возвращение
Мюнхгаузена» – яркий тому пример. Текст большой, но растет как будто вглубь а
ни вширь – он прерывистый и неровный, как дыхание астматика, – неровный
настолько, что иногда отчетливо начинаешь слышать одышку автора.
Кржижановский хорош в другом: его
цель – сжать, спружинить предложения до твердого, кристаллического состояния:
каждая фраза – афоризм, каждый абзац – история. И за примером далеко ходить не
надо – открывай книгу на любой странице и читай любую строчку – вот тебе и
афоризм.
***
Эрудит и интеллектуал, своей любимой
книгой Кржижановский называл «Лживые и вымышленные истории барона Мюнхгаузена»
Распэ. И это очень важно для понимания его характера – и отношения к
реальности.
Он даже написал свою «Мюнхгаузениаду»:
историю о том, как достославный барон посещает СССР. Мы привыкли к тому, что
истории о Мюнхгаузене должны быть забавными, но странным образом под пером
Кржижановского фантасмагория перестает быть смешной.
Вот пара примеров:
«Да, мы бедны, –
[говорит барону один из героев], – у нас как на выставке – всего по одному
экземпляру, не более. (Не оттого ли мы так любим выставки?) Ведь я угадал вашу
мысль, не так ли? Это правда: наши палки об одном конце, наша страна об одной
партии, наш социализм об одной стране, но не следует забывать и о преимуществах
палки об одном конце: по крайней мере ясно, каким концом бить».
Казалось бы, речь героя целиком
состоит из нелепостей, но при этом всякий, кто изучал историю СССР, увидит
здесь предельно точный портрет эпохи. Уже только за один этот абзац автора
могли объявить врагом народа.
Кржижановский не останавливается на
этом:
«Наши европейские россказни о столице Союза Республик, изображающие ее
как город наоборот, где дома строят от крыш к фундаменту, ходят подошвами по
облакам, крестятся левой рукой, где первые всегда последние (например, в
очередях), где официоз «Правда», потому что наоборот, и так далее – всего не
припомнишь, - все это неправда: в Москве домов от крыш к фундаменту не строят
(и от фундамента к крышам тоже), не крестятся ни левой, ни правой, что же до
того, земля или небо у них под подметками, не знаю: москвичи, собственно, ходят
без подметок. Вообще голод и нищета отовсюду протягивают тысячи ладоней. Все
съедено – до церковных луковиц включительно…»
Теперь понятно, почему Кржижановского
не хотели печатать – даже попытка прикрыться парадоксами Мюнхгаузена не
способна в данном случае снизить градус сатиры.
А дальше происходит совсем
удивительное:
«А не попробовать ли мне вернуть вчерашний день? [– думает барон].
Я тотчас же отправился в редакцию газеты и сунул в окошечко приемщика
объявлений текст: «УТЕРЯН вчерашний день. Нашедшего просят за приличное
вознаграждение…» ну и т. д.
– Хорошо, дня через два пустим.
– Позвольте, – загорячился я, – но через два дня это уже будет не
вчерашний день!»
Советская реальность оказалась сильнее
фантазии барона. Советских людей не удивляют его невероятные истории – они все
это уже видели: и палки с одним концом, и надвое разрубленные лошади, и
перевернутая реальность. Даже когда барон решил «вернуть вчерашний день», в
редакции газеты совсем не удивились его просьбе: «Если вам непременно вчерашний, – возразило окошко. – то нужно было
заявить об этом третьего дня: порядка не знаете».
Советская бюрократия сама по себе
была фантасмагорией – наших чиновников не удивишь просьбами вроде «поиска
вчерашнего дня». Они и ни такое видели – ах, ну вы только посмотрите, нашелся
тут немецкий фантазер, хочет вернуть вчерашний день. Становитесь в очередь,
господин Мюнхгаузен! В Советском Союзе все хотят вернуть вчерашний день – и
позавчерашний тоже, и тот, что до него. Именно поэтому у нас самые длинные
очереди в мире!
***
«Сон разума рождает чудовищ», –
говорил Гойя.
Кржижановский мог бы сделать эту
фразу эпиграфом ко всем своим текстам сразу.
«Я поднял брови и так и не опускал за
все время пребывания в Москве», – это его слова.
СССР – страна, созданная «простыми людьми»
ради блага «простых людей», в итоге оказалась населена чудовищами: страшными и
смешными, разумными – и не очень. Страна, где все принадлежит народу, и где в
то же время совершенно нечего делить (ведь «все съедено – до церковных луковиц
включительно»). Страна, где даже грабитель умирает с голоду, потому что у
прохожих нечего отнять.
***
«Рядом со мной шагала мысль: два миллиона спин, спуды, жизнь,
разгороженная страхом доносов и чрезвычайностей, подымешь глаза к глазам, а
навстречу в упор дула, сплошное dos a dos. И опыт подтвердил мою мысль во всей ее мрачности: увидев как-то
человека, быстро идущего в сторону от жилья, я остановил его вопросом:
– Куда?
В ответ я услышал:
– До ветру.
Эти исполненные горькой лирики слова на всю жизнь врезались мне в память.
«Бедный, одинокий человек, – подумал я вслед уединяющемуся, – у него нет ни
друга, ни возлюбленной, кому бы он мог открыться, только осталось – к вольному
ветру!»
Наверно, это прозвучит дико, но я
уверен, что случайный прохожий, ищущий ветра, – и есть Кржижановский. А
приведенная наверху цитата: это короткая встреча автора и главного героя – в
которой герой сочувствует автору. Вот вам еще один парадокс советской
реальности: Кржижановскому посочувствовал лишь один человек, да и тот –
персонаж его собственной книги.
***
«Не всверливайтесь глазами во всех и
все, – [говорит Мюнхгаузен своему единственному другу, поэту Ундингу], – ведь
если просверлить бочку – вино вытечет, а под обручами только и останется глупая
и гулкая пустота».
Комментариев нет:
Отправить комментарий